Потом вспомнился какой-то подвал. Ящик с телефонным хламом: трубки, наушники, шнуры с латунными наконечниками, круглые плоские коробки с вращающимися дырчатыми дисками, провода. Через открытую дверь виднелся кусок освещенного длинного зала с рядами черных стоек, за которыми в гарнитурах сидело много тетенек. Мама была где-то среди них. Где, не видно, но он точно знает, что она там. У неё ночная смена и он сегодня будет ночевать здесь. На ночь его одного дома не оставляют.

И ещё одна картина врезалась в память: Больница, палата. На койках, кажется, пятеро или шестеро. На улице метет пурга. Осатанело воет ветер, и кто-то отчаянно колотит по пустой бочке. Темно. Никто не спит, хотя строгая медсестра уже дважды приходила и грозилась, что скажет врачу и их вытурят. Один малый рассказывает, что вон там, за забором кладбище. На кладбище — мраморный памятник женщине, который давным-давно поставил богатый перс. В безлунные ночи у мраморной женщины светятся фосфором глаза. Обитатели палаты, сгрудившись у окна, вглядываются в темноту. Смотреть надо, не моргая долго-долго, пока не появятся две зеленых точки. Это и есть глаза мраморной женщины. Страшно…

Эти эпизоды появлялись в воображении как вспышки, исчезали на годы и опять возникали вдруг. Иногда во сне. Откуда эти видения он не знал, но чувствовал, что появляются они не спроста.

Тайна их открылась случайно. В училище, когда курсантам оформляли допуска, мама в письме, сообщая о родственниках, писала, что в сорок третьем году они жили в Астрахани: отца после ранения направили туда в школу младших командиров. Дома отец практически не бывал. Мама работала телефонисткой и в ночную смену брала Андрея с собой. Днем он оставался один. В городе было полно цыган, воров и всякой швали, поэтому из дома ему запрещали выходить. А после того как он, нарушив запрет, однажды убежал на Волгу, его выпороли и стали запирать на замок. Потом он заболел и долго лежал в больнице. Через полгода, когда отец опять уехал на фронт, они с мамой вернулись домой в Сибирь.