Потом, на других фронтах, ни под Кенигсбергом, ни в Померании, ни на подступах к Эльбе, мы не мылись в бане, и “фрицы” грызли нас почем зря. А когда война кончилась, где-то в мае в немецкой деревне мы устроили себе такую баню, что всем баням баня. Солдат – мастер на все руки, или, как говорится, голь на выдумку хитра: в кирпичном сарайчике или на складе из кирпичей слепили каменку, сколотили полок из тополя, связали веники и раскалили все это хозяйство до адового пекла. Только воды горячей не было, после пара окатывались холодной водой, а воду носили немки из ближнего колодца. Вот это было мытье, победное мытье, мытье победителей. Немки входили в пар с голыми мужиками, пригнувшись, и причитали: “Майн гот, майн гот!”, а ребята им: “Фрау, ком хеер, потри мне спину”. Немкам, не знающим о русской бане, наверное, казалось, что Иваны жарятся в пекле, как грешники в аду. Откуда им было знать, что баня, русская баня, – это настоящий рай для солдат, которые в грязи и во вшах прошли через огненный ад четырехлетней войны.

А баню по образцу той финской, в которой в сорок четвертом я спасся от снайперской пули, я все-таки построил. И назвал ее литературной баней. Не только потому, что сруб купил на гонорарные деньги, но и потому, что летом ко мне в деревню приезжают друзья-писатели, парятся до обморока и похваливают: “Вот это баня!”. А строили ее два пьяненьких архаровца не без моей помощи. Опорожнили полдюжины бутылок, часто повторяя: “Писатель, напиши про нас, как мы тебе строили баню”, и, окончательно спившись и так и не достроив, уползли на бровях. Полок, лавки и другие удобства пришлось доделывать самому.

У меня никогда не было своего дома. Не считать же домом московскую хрущовку, провонявшую бомжами, или деревенскую лачужку-развалюшку из горбыля и глины. Зато на старости лет я построил баню. Это высшее, что я мог достичь в смысле житейских и материальных благ, награда за праведный труд, начавшийся в юности и продолжающийся по сей день.