Вернее, должна была идти. Потому что после первого же залпа я совсем оглох от грохота и ослеп от дыма. Руки мои затряслись, я никак не мог насыпать порох на полку, и наконец, когда мне надлежало стоять в первом ряду с заряженным ружьем, я почему-то стоял в третьем вовсе без ружья. После третьего залпа барабан ударил сигнал атаки, и все вдруг куда-то быстро пошли. Я видел перед собой только спины моих товарищей и думал об одном: как бы не отстать. Сквозь шум в ушах я не слышал выстрелов, но несколько раз мимо как будто пролетел жук, а один раз пуля, потерявшая силу в полете, больно щелкнула меня по сапогу. Мои товарищи громко кричали, и я кричал вместе с ними от невыносимого страха.

Впереди меня произошла какая-то заминка, и я увидел, как стрелки обтекают тело лежащего на спине человека. Проходя мимо, я с жадностью впился взглядом в этого первого убитого, увиденного мною на войне. В нем не было ничего страшного или особенного, не считая аккуратной черной дырочки без единой капли крови в самом центре груди. Я спохватился, что сейчас, наверное, будут колоть, и подобрал ружье мертвого солдата.

Но, к счастью, колоть никого не пришлось. Мы забрались на какое-то возвышение, и на этом сражение кончилось. На захваченной позиции

лежало несколько тел в непривычных темно-зеленых мундирах.

Унтер-офицер рукояткой пистолета заклепывал орудие, возле которого, держась за окровавленную голову и раскачиваясь, сидел русский солдат. Мои товарищи возбужденно обсуждали бой и все сходились во мнении, что дело было жарким. Русские вели себя достойно, но не смогли устоять перед нашей штыковой атакой, самой отчаянной в мире.