Бен Ата не собирался делать первое движение или приветствовать Эл-Ит. Он совсем не хотел ее приветствовать. Он вовсе не чувствовал к этой женщине дружеского расположения. Он уже забыл их краткий миг взаимной нежности и в своем сиюминутном настроении готов был отречься от него… но он все стоял и стоял, не двигаясь. Минуты текли. Эл-Ит не шевелилась. Он видел, что там, вдали, смутно белеет ее лицо, а ее жуткое темное платье, конечно, сливалось с ночным мраком. Он допускал, что женщина от души его ненавидит. В воздухе повеяло влажным бризом, который всегда поднимался перед рассветом. Бен Ата любил, когда его будил этот слабый ветерок, который мягко веял над землей, ворошил кусты, нес с собой аромат трав и воды. Когда ему выпадала ночевка на болотах, его всегда будил этот бриз, приятный по контрасту с ветрами, безостановочно дувшими над его равнинной страной, ветрами, несущими дожди, которые могли зарядить на недели… Безотчетно он сделал несколько шагов к краю пруда. Сандалии он сегодня вообще не снимал и теперь не смог подойти незаметно и тихо, неожиданно для нее. Но Эл-Ит по-прежнему молчала. Он, мимо семи дурацких водяных струй, подошел вплотную прямо к краю небольшой террасы, и только тогда она повернула голову и молвила:

— Знаешь, Бен Ата, а тут приятно сидеть.

— Я вижу, ты плохо спала!

— Я вообще сплю не больше двух, от силы трех часов.

Эти слова вызвали у него раздражение — конечно, была бы дома ночью — другое дело!

Не придумав ничего лучше, он уселся на помост, нос краю, подальше от Эл-Ит.

Теперь ему было видно, что под лавром стояли две лошади — ее конь, вороной, и другой, снежно-белый: причем первого можно было различить только потому, что он стоял очень близко ко второму и бросал на него четко очерченную тень.