Теперь Эл-Ит повернулась лицом к нему, и Бен Ата видел ее отчетливо. Ее личико было очень бледным и взволнованным. Распущенные волосы струились вдоль спины, влажные от мелкого тумана. Синяк возле губ никуда не делся. При виде этого синяка Бен Ата охватило дикое желание смять ее, прижав к себе — но не от любви или похоти, он был далек от этого. Это был всепоглощающий приступ жестокости. Но в своей ладони он ощущал ее изящную ладошку и от этого чувствовал себя полным дураком. Может быть, когда-то в раннем детстве он уже испытал это ощущение — кто-нибудь по-дружески вложил в его руку свою доверчивую ладошку, и с тех пор такого в его жизни не повторилось ни разу.

Бен Ата просто не мог себе поверить! Он с таким трудом удерживался от проявления не просто нерасположения, а открытой враждебности, и тут она вдруг вкладывает свою руку в его, как будто ничего не может быть естественнее. Его же рука будто окостенела и ни на что не реагировала.

Потом Эл-Ит поспешно, впереди него, пошла мимо цветов, мимо бьющих в небо струй фонтанов, к круглой платформе и там уселась, подобрав голые ноги под юбку.

В голове у Бен Ата все смешалось — удивление и протест. Эта великая королева, эта завоевательница — потому что он не мог воспринимать ее пребывание тут иначе, чем завоевание — была одета беднее и держалась проще, чем местные девчонки, пасшие оленей.

Эл-Ит смотрела прямо на него, настойчиво, обеспокоенно:

— Бен Ата, происходит что-то очень неблагополучное. С животными.

Он снова тяжело вздохнул:

— Ну, тебе, конечно, виднее.

— Да, да, это так. Скажи мне, твои пастухи или фермеры не докладывали тебе о том, что среди животных участились заболевания?

Теперь он смотрел прямо на нее, серьезно, в раздумье.

— Да, мне докладывали. Но постой-ка — никто не мог сказать точно, в чем дело.

— А как у них с рождаемостью?