Самолетик не больше коробки ботиночной, а ведь летал как настоящий. И крылья у него были, и пропеллер, и мотор, а сам – с ботиночную коробку. Он, значит, на корд его привязывал – боялся, что улетит, свалится где-нибудь и разобьется. Он, как корд зачалит на костыле посреди пустыря, закрепит, тут, значит, пропеллер рукой запускает. Стало быть, запускает. И бьет, бьет, пока моторчик не заведется как следует. Потом, как мотор возьмется, он самолет давай вокруг себя гонять, а сам держит веревку крепко… крепко… раскрутит получше – и отпускает, чтоб, значит, еще быстрее было, а самолет набирает высоту и летит. Кругом. По кругу летит. По окружности. Он всю дорогу по кругу летит, потому что корд-то у него в руке. Или на костыль зачален. Кругом летает. Пока бензин не кончится. Или хозяину не надоест. А то слышит по тарахтенью, что с мотором что-то неладно… Или бензин у него кончился… У него как бензин кончится, так он перестает стрекотать. Тогда тот мужик – дерг за корд, чтобы, значит, подтянуть к себе самолет. Или бензин кончится, или сам надумает приземлить его, он всякий раз, значит, корд укорачивает, чтобы самолет подтянуть поближе и посадить. Круг, значит, уменьшается, и самолет все ниже, ниже и – к нему. А потом, стало быть, он самолетик-то хвать! Потому что, когда он летит, тот мужик веревку то дернет, то потянет, то на себя возьмет, то отпустит тросик, то ослабит, то натянет – вот и играет самолетом. И пока бензин не кончится или самому не надоест. Тут он этот самолетик – раз! И словил.

Произнеся все это, мужчина умолк. Притомился.

Тем временем одни посетители уходили, другие приходили, громкоговоритель снова объяснял уже другим пассажирам, отправлявшимся в другие места, к какому выходу им надлежит проследовать. Внезапно в слитном гуле, наполнявшем зал, вылился гомон детских голосов: в сопровождении трех монахинь появилась стайка девчушек десяти-двенадцати лет в платьях одинакового фасона.