Доктор Антонов немного помолчал, потом подошел ко мне, пощупал мою голову и попросил на него дыхнуть. «Ну-ка дыхни, — сказал он, — и бог тебе в помощь. Если ты надрался, я выставлю тебя вон, но перед этим вмажу тебе такой укол, что в следующий раз тебе будет неповадно скакать над Горна-Диканей. Осточертели мне всякие идиоты!»

Я дыхнул. "Да, ты в порядке, — заметил доктор. — Только ухо у тебя малость ободранное. Иди к сестре, пусть намажет чем-нибудь, а то мне и правда предстоит резать в эту ночь. А от этих бесконечных звонков и таких парашютистов, как ты, я все никак не могу заняться теми, над которыми и впрямь нависла дама а косой. И он снова засмеялся. Наверное, вспомнил о том несчастном, которому предстояло вкатить еще один укольчик, и на душе у него потеплело. Что ж, в работе дежурного врача есть свои прелести.

Сестра смазала чем-то мою пострадавшую голову, наказала побольше быть в тепле, а искривление стана пройдет само собой, в графе же «диагноз» зафиксировала: «Ободранное ву-хо». Вухо так вухо.

Под дождем я добрался до дома пешком: мои странные телодвижения явно отпугивали всех шоферов. «Ступай-ка ты себе, мил человек, — кричали они, прибавляя газу, — нам надо план гнать, ас такими, как ты, греха не оберешься». «Да не пил я, не пил, — заверял я увиливающих шоферов, — это и доктор Антонов может подтвердить!» А они мне в ответ: «Идешь себе, парниша, и иди, начхать нам на тебя вместе с твоим доктором Антоновым».

Пришлось проглотить и эту пилюлю. Раз не везет, так не везет. Дома меня растерли какой-то мазью, я полежал два дня, а на третий оправился и был свеж, как огурчик. Потому я сразу же оседлал мотоцикл и помчался к Венцеславе. Венцеслава — та женщина, на которой я когда-нибудь женюсь.