Наголодавшись в Нью-Йорке, она прибилась к бригаде X-117, отправлявшейся за океан. Ее привлекла стабильная работа, кормежка, а самое главное, профессиональная практика. И в отклике солдат на первых выступлениях в тиши Англии она увидела предвестие будущих триумфов. В их гиканье, свисте, одобрительном гудении и хохоте Верне слышались овации, которые обрушатся на нее в один прекрасный вечер, когда она выйдет в главной роли в самой популярной музыкальной комедии сезона и будет петь, танцевать и блистать перед самой утонченной, самой искушенной и состоятельной публикой на свете. В мечтах богачи и бедняки падали к ее ногам, а газеты наперебой пели ей хвалу. Саму себя она видела в бриллиантах и рубинах.
Дело в том, что Верну привлекала и вдохновляла только внешняя сторона успеха. Что есть что-то еще, более серьезное, глубокое, она не ведала. Может, потому, что в ней самой не было ничего, кроме готовности делиться с такими же, как она, одинокими существами, которые могут рассчитывать только на самих себя в этом ошеломляюще огромном мире.
Верна не умела по-настоящему ни петь, ни танцевать, ни держаться, ни производить впечатление. Но она была миленькой, с готовностью обнажала перед публикой свое худое, детское тельце и растягивала маленькие розовые губки в ослепительной застывшей улыбке.
Она освоила несколько простейших чечеточных шагов, которые исполняла под мотив из «Невинных обманов», — скованно и не попадая в ритм. Еще у Верны была собственная песенка — если имелся микрофон, иначе ее было не расслышать. Распахнув ресницы и выкатив от напряжения глаза, она прижималась к нему губами и дрожащим голосом выводила: «Маииа бятья аапу стели, с тех поорка кты ушоол».