Вот и все, что могла предложить зрителям Верна, но чаще всего — не успевала, потому что толстяк Эдди Стинсон то и дело перебивал ее. В чем, собственно, и заключался их номер. Все зависело от того, как был настроен Эдди и как публика встречала его шуточки.

Верна была первой девушкой из участниц концерта, появлявшейся на сцене. Сэмми Сиск подходил к микрофону и говорил:

— А теперь перед вами — прррямо из Сток-клуба в Ньюууу-Йоррке (наглое вранье, которое публика легко проглатывала) легендарная Верна Вейн.

И тогда выбегала Верна, в шелковых трусиках с короткой серебряной бахромой на бедрах и расшитом блестками лифчике, в который она что-нибудь подкладывала, потому что ее маленькая грудь не могла наполнить чашечки. Ноги у нее были тощие, но стройные.

Эдди Стинсон уже находился на сцене, в маленьком котелке, составлявшем смешной контраст с его полевой формой, — курил большую черную сигару. Увидев Верну, он судорожно затягивался и выпускал клубы дыма, и солдаты начинали радостно свистеть и гоготать.

Затем, когда Верна останавливалась и дарила публике улыбку, Эдди вынимал сигару изо рта и обращался в зал:

— А вот интересно, парни: мы сейчас с вами об одном подумали? — Ржанье и свист усиливались, а когда стихали, он выдавал заключительную репризу: — Потому что я подумал: польет завтра дождик или нет? — под новый взрыв хохота.

И дальше в том же духе. Верна пела, а Эдди Стинсон корчил рожи у нее за спиной, паясничал, отпускал шуточки, так что иногда, может, и удавалось расслышать строчку-другую из песни или стук каблучков, но, как правило, нет, — смех все забивал. Однако, когда Верна уходила со сцены, ее провожали бурей аплодисментов. Иногда они не смолкали, и ей приходилось вернуться на поклон.

Удивительно, до чего она нравилась солдатам. Верна была уверена, что их восхищает ее талант. Она не подозревала, что любительщина, с которой она выступала, даже не воспринимается как номер. Солдатам нравилось смотреть на нее просто потому, что она была такая худенькая, искренняя, трогательная и беспомощная и напоминала им девчушек, которых они оставили дома.