Молчание повисло в комнате, оно пахло керосином от лампы. Ардити не находил ответных слов. Зива сидела как завороженная, положив голову на обе ладони, и ее голубые глаза неотрывно следили за Бердоном. А тот вдруг навалился животом на стол, вытянул короткую, как бы окаменевшую руку по направлению к Ардити и прошипел, сдерживая крик:

— А задумывался ли ты, Ардити, чего мы ждем из вечера в вечер?

Ардити молчал. Бердон выпрямился, скрестил руки на груди и произнес:

— Ответ прост, — тут он помедлил немного и заключил: — Катастрофы.

— Катастрофы… — подхватила Зива и засветилась, довольная.

— Катастрофы… — отозвался я с порога, не отрывая глаз от затылка моей чистой отроковицы.

— Катастрофы… — склонил начальник станции седую голову, — катастрофы???

— Да, Ардити, — ответил секретарь, — ведь других надежд у нас не осталось, спасибо уважаемым работникам железнодорожной компании. А наши дороги пригодны для катастроф: скалистые уступы… глубокие ущелья…

Бердон прервал свою речь, он буквально задыхался от того глубокого впечатления, которое произвели его слова на всех, и в том числе на него самого.

Ардити встрепенулся.

— Но почему? — взвыл он шепотом, щурясь как в ослеплении. — Почему?

Бердон склонился к нему:

— Так одиноки мы тут, дорогой Ардити, так заброшены. Большие войны за морями и те обошли нас. Никогда у нас не было настоящей скорби, подлинной, натуральной катастрофы.

— А пассажиры, а люди?.. — простодушно ужаснулся Ардити такой бесчеловечности.

Но секретарь, не дав ему возможности распускать нюни, уверенно прервал его:

— Как раз людей-то мы и хотим, тех самых, кто каждый вечер проезжают мимо наших домов, чужих людей, которые сознательно или несознательно пренебрегают нами. Зачем? Чтобы познакомиться, сблизиться с ними, оплакать их судьбу.