Поезд ушел, и люди всматриваются друг в друга — они загадочно-молчаливы и озабоченно-серьезны. Еще пара минут — и все расходятся, вечерние сумерки окутывают нас. И так — каждый день. Так было, есть и будет всегда.

Но Зива думает иначе. Зива, которая взрослела рядом с пробегающим поездом, хорошела в этом ежедневном сумеречном ожидании; и зловещий ее умысел возник в этом печальном, изматывающем душу однообразии, в жгучем беспокойстве; и она обратилась за решением к гневным ветрам, дующим с севера. Зива, которую я люблю всем своим сердцем втайне. Она знает об этом и потому избегает меня, прячется. Зива, которая отлично умела молчать, вдруг тряхнула плечами, как бы сбрасывая с них тяжесть накопившегося молчания.

Последний вагон растаял в горах, ночной воздух прозрачен накануне надвигающейся бури; я, как обычно, еще стою, вглядываясь туда, где только что исчез поезд, зеленый флаг опущен. И тут ко мне подходит Зива, что не в ее обычае, поднимает красный флаг с земли, развязывает аккуратно узел, расстилает флаг на траве, придерживая его обеими руками. Заметив меня, низко склоненного над ней, она одаряет меня взглядом, испуганным и серьезным одновременно, и, набравшись духу, произносит:

— Красный флаг… совсем новенький… Я всматриваюсь в флаг и понимаю, что никогда не видел его расправленным.

— Махали им хоть раз в жизни? — спрашивает она с хитрецой.

— Кому? — удивляюсь я.

— Экспрессу, — выдыхает Зива.

Я молчу. В деревне никто не произносит этого названия — «экспресс». Она видит мое замешательство, но не отступает, спешно выпрямляется и спрашивает, как бы наивно: