— Действительно он нужен, этот красный флаг?
Я улыбаюсь ей улыбкой влюбленного, но ее глаза серьезны. Она не для этого сюда пришла, ей нужно нечто другое, в ее тоне упрямство и настойчивость человека, который что-то задумал.
— Для чего, скажи, махать красным флагом, если поезд мчится на такой скорости, что никакая красная тряпка не предотвратит крушения!
Я объясняю ей, что она не совсем права, но мои слова только усиливают ее раздражение и отчужденность.
— Об этом кто-нибудь когда-нибудь задумывался? — стоит она на своем.
— Нет, — бормочу я, сбитый с толку ее допросом, и повторяю: — Нет.
— Завтра на нас снова обрушится буря, — говорит она после долгой паузы и указывает на омрачившиеся небеса, — столько всего происходит у нас в горах в бурю…
И, заметив мою растерянность, она легкой походкой подходит ко мне, треплет мои волосы, и ее губы, окутанные тьмой, шепчут:
— Ты не видишь? Ты не чувствуешь бури? Я ведь тревожусь только из-за поезда. — В ее голосе явный укор мне.
От прикосновения ее пальцев к моим волосам, от сладостных фальшивых интонаций ее голоса меня охватывает бурное желание; я гляжу на нее, готовый обнять и расцеловать каждое слово, падающее с ее губ.
— Пойдем к секретарю деревни, к Бердону, — возбужденно говорит она, — пойдем к нему и скажем, что у нас на сердце. Он наверняка поймет.
Она употребляет множественное число, и я не протестую; околдованный, в неведении, иду с ней по деревне, зажигающей свои огни.
Бердон, секретарь деревенского Совета, сидит, как водится, на балконе дома Совета — его дома — и курит вечернюю трубку; из-под густых усов клубится белый дым, взгляд секретаря устремлен в синеву, светлеющую в голом небе после захода солнца. Мы приблизились к нему так тихо, что он нас не заметил. Мы предстали пред его очи, но и тут он не заметил нас.
Вкрадчивым голосом отроковица произнесла смелую речь об опасениях и чаяньях, при этом давая Бердону возможность дополнить и уточнить недосказанное. Пока она говорила, человек сидел недвижно, безмятежный, сосредоточенный на чем-то своем, глядел прямо перед собой, и дым валил из его пыхтящей трубки. Когда же она смолкла, он выдержал многозначительную пару, вынул изо рта трубку и просто сказал: