— Вряд ли она уедет. Исключено, что уедет, — отвечал Сочинитель.

— Но почему?

— Потому.

— Почему?

— Все еще любит тебя, вероятно, старичок, вот почему.

— Лю-юбит?! — возопил Автономов, отбрасывая вилку. — Что ты несешь?

— Я сказал «вероятно».

— Лютой ненавистью ненавидит. И не за меня она цепляется, а за свою долбаную должность. За «лимоны» она цепляется, которые здесь зашибает.

— Тоже резон.

— Но я же могу убить ее ненароком, понимаешь? Да, Анатоль, это серьезно. Сначала убиваешь во сне, а потом наяву.

Сочинитель глубоко вздохнул.

— Я слышал иные речи, — мягко сказал он, — в местечке Пильтун.

— Где? Что?

— Забыл, старичок? Ну, ясно, столько лет прошло! Я вернулся с материка. Ты директорствовал на Пильтунском заводике. Летом я приехал подработать у тебя на забойке. Вспомнил?

— На ретро потянуло? Ну и что Пильтун?

— А то, старина, что Раечка не сходила у тебя с языка. Ты облизывал ее имя. Ты ее боготворил.

— А! — И Автономов сломал в сердцах сигарету. — Молодые бредни. Слеп я был, слеп. И глуп.

— Ну да. Ну да. МЫ НИЧЕГО НЕ ХОТИМ ПОМНИТЬ — ни сладкого, ни горького, ни кисло-сладкого.

— Чего несешь? Ты уже пьян.

— Я плохо сплю, Костя. Практически не сплю.

— Знаешь, дружище, — он положил руку на мое плечо, — никогда не мог представить, что ты, ты, душа общества, будешь на старости лет так неприкаян.

СЧАСТЛИВ ОДИНОЧКА ХОЛОСТЯК, ОТВЕЧАЮЩИЙ ТОЛЬКО САМ ЗА СЕБЯ. ДВА БОРТА В УГОЛ. УДАЛОСЬ.

Красавец Аполлон удалился сразу же, едва получил свои двести пятьдесят. Впрочем, щедрый тесть дал ему с запасом — триста — и пожеланием удачной игры. «Ты должен наказать этого грузина, Аполлоша. А продуешься — приходи еще, выручу». Так он напутствовал, и меня передернуло. ПЕРЕБОР, ПЕРЕБОР, КОНСТАНТИН ПАВЛОВИЧ.