И все-таки глаз находил, выбирал из сотен совпадающих черт некоторые несовпадающие изменения. Первое: хотя толпа струилась в обе стороны, двигаясь не только вдоль тротуара, но и по мостовой, занимала она только половину улицы, не пересекая невидимую демаркационную пограничную линию, за которой начиналась гнетущая пустота, обнажавшая облупленные стены домов. Хотя модели костюмов не удивляли новизной, я почти сразу отметил, что некая прослойка толпы одета в одинаковые защитного цвета тужурки и такие же брюки либо юбки, в зависимости от пола, а среди лиц, физиономий, отличавшихся некоторым разнообразием, встречались, на мой ошеломленный взгляд, абсолютно одинаковые, похожие, точно сиамские близнецы, и чаще всего принадлежащие обладателям завидной защитной униформы. Вглядевшись, я попытался найти среди этих одинаково подобных существ какие-либо знаки отличия: всевозможные погоны, нашивки, ордена, блестящие звездочки или позвякивающие ленточные медали, но не успел. Внезапно, справа, со стороны крепости, шарахнула пушка, и тут произошло следующее. Толпа вздрогнула словно единый живой организм, и вздохнув, вернее, выдохнув единой грудью, сложилась гармошкой в многотысячную сплоченную горстку людей. В следующий момент толпа, движимая одним порывом, непонятным образом заполнила поначалу незамеченный мною раздрызганный львовский автобус, припаркованный у поребрика, разместившись в нем полностью. Автобус гуднул, дернулся, выпуская густую миазматическую струю дыма, зловонного, точно детский понос, и быстро покатил в сторону Троицкой площади; вместо номерного знака я заметил прикрепленный сзади плакатик: "Наш транспорт - лучший в аду!" Мгновение, и я, единственное живое существо, в недоумении застывшее около двери в парадное, как вдруг…