Смешно, я провел рукою по дну, проверяя, не прилепил ли там кто жвачку. Вайн никогда бы такого не допустил. И хотя он наверняка тронутый, он даровал мне утешение, потому что я знаю, никто над тобой не смеется и не отпускает шуточек по поводу смерти. Приходится опускать голову, чтобы ненароком не взглянуть на тебя. Думал, что заплачу, и не могу. Элен, мне хочется, чтобы мы отличались от всех остальных. Меня раздирает вопль, обращенный к чему-то, создавшему нас такими, какие мы есть. Оба мы ничего не значим. На корабле ты сказала, что пойдешь приляжешь в каюте. Те первые американцы, с которыми ты познакомилась, попросту изнурили тебя. А я так гордился, что везу тебя к себе на родину. Хотел, чтобы они тебе понравились. И даже после, когда тебя не стало, я не желал, чтобы кто-либо подходил и трогал меня за руку или похлопывал по спине, говоря, мне очень жаль, что так получилось с вашей женой, крепитесь или там что-то еще, — только они. Я хотел, чтобы кто-то проявил хоть какое-то сочувствие. Какое угодно. Но ни единая душа на этом клятом корабле и близко ко мне не подошла, разве что за деньгами. И ты каждую секунду уходишь все дальше. Вырыли яму с отвесными стенами и не успеет стемнеть, как тебя засыплют землей. Я часто желал тебе смерти. Хотел получить свободу. То были черные помыслы гнева. Но они не покидали моей головы. Надо подняться. Глянуть в окно.

Беззвучно ступая по полу. Раздвигаю плотные шторы. Улица, залитая светом позднего утра. И согбенные холодом люди. Напротив магазин, «Марри. Дешево и сердито». Вайн сказал, когда будете готовы, нажмите кнопку. Взял ли он обычную помаду, чтобы подвести тебе губы. Или черпнул из баночки, из которой они берут помаду для всех. Для всех разновидностей губ. Обращая их в губы одной разновидности, блестящие, без морщинок, красные, перезревшие. У Вайна торчал из кармашка зеленый платок. Чего он так взъелся на этот цвет. Жизнь его, надо думать, состоит большей частью из шепота, покачивания головой, потирания ладоней и четырех слов: мы позаботимся обо всем.