Вторая медленно вторила ей, октавою ниже:

– «Я хотел заговорить с нею, но голос мой пресекся. Застывший, охваченный бесконечным изумлением при виде этого образа, я тщетно пытался отвлечься. Слишком живым был он в моих глазах; мне чудилось, будто я говорю с нею, мне милы были даже ее слезы, что текли по моей вине…»

Пока актрисы произносили все это с нелепой трагической жестикуляцией, Сент-Коломб шептал на ухо Маре:

– Слышите мелодию пафоса фразы? Музыка – это та же человеческая речь.

Они покинули заведение. Снег уже не падал, но сугробы достигали отворотов сапог. Стояла непроницаемая тьма, ни луны, ни звезд. Их обогнал человек с факелом, закрывая от ветра огонь рукою; они следовали за ним. Последние редкие хлопья спускались им на головы.

Господин де Сент-Коломб остановил своего ученика, тронув его за плечо: какой-то мальчишка, спустив штаны, мочился неподалеку; горячая струйка прожигала дыру в сугробе. Журчание мочи, расплавлявшей снег, смешивалось с шорохом падающих снежинок. Сент-Коломб вновь прижал палец к губам.

– А теперь вы услышали деташе в мелизмах.

– Но это еще и нисходящая хроматическая гамма! – возразил господин Марен Маре.

Господин де Сент-Коломб пожал плечами.

– Я положу эту нисходящую хроматическую гамму на вашу могилу, сударь.

Что он, кстати, и сделал много лет спустя. Господин Маре спросил:

– А может, истинная музыка связана с тишиною?

– Нет, – ответил господин де Сент-Коломб.

Он был занят тем, что окутывал голову шалью; потом нахлобучил сверху шляпу поглубже, чтобы шаль не сползла. Сдвинув на бок перевязь шпаги, путавшейся у него в ногах, он сунул картину с вафлями под мышку, отвернулся и тоже помочился, но на стену. Затем взглянул на господина Маре и сказал: