Мы верили, что можем им помочь. Каждый день на расстеленной тряпочке мы укладывали рядками мёртвых птиц, заполняя ими весь подоконник, а наутро их там уже не было. Так продолжалось какое-то время, пока моя мама, наконец, не поняла, что это наших рук дело. Жуткое, наверно, зрелище, выходишь на площадку, а там дохлые птицы ровными рядами. Она объяснила нам всю бесполезность нашей деятельности, птиц уже не спасти. Тогда мы стали искать тех, кому ещё можно было помочь. Так, однажды, притащили выпавшего из гнезда птенца. В соседнем дворе была голубятня, ей занимался какой-то мужчина, ему-то моя мама и посоветовала отнести птенца. Ещё был нездоровый воробей. А один раз Ольга позвонила в нашу дверь и, что-то пряча под курткой, заговорщицким шёпотом велела идти в ванную. Там она вытащила голубя с раненным крылом. В ванной мы сидели уже долго, решая, как его лечить, когда мама, догадавшись, чем там опять дело пахнет, велела нам открыть дверь. Голубь был отправлен всё тому же «дяде-голубоведу».

В марте мне исполнилось семь, и в то лето у меня появился первый настоящий шрам, который до сих пор радует мою коленку. Получен он был самым глупым образом из всех моих шрамов и самым безболезненным. Мы приехали в гости к бабушке (не той, что мазала мне живот), и я пошла гулять у них во дворе. Там на куске асфальта стояла металлическая горка, с которой я вознамерилась съехать и съехала. Потом я пошла качаться на качели. Качели были «лодочка», и ко мне присоединилась девочка. Мы качались, пока она не стала бесцеремонно пялиться мне на ноги широко распахнутыми глазищами. Я проследила за ее взглядом и увидела около себя лужицу крови, которая накапала из раны на колене. Скатившись с горки, я слегка задела коленом асфальт, и, видимо, какой-то особо острый камень распорол мне ногу. Я слезла с качелей и пошла домой, вернее, к бабушке. Она ахнула, мама ахнула, а я совершенно ничего не чувствовала. Потом мама еще долго привязывала мне к ране вареную крапиву. Крапива вообще была моим верным спутником многие годы.