Она внимательно круглыми, хищными глазами следила, как я ополаскиваю чайник, как засыпаю заварку.

– Омерзительный чай. Я у нас в булочной “Бодрость” беру. Или

“Индийский”, со слоном. Даже второй сорт лучше, чем высший грузинский. И почему так?

– Не знаю.

– Ничего-то ты не знаешь. А почему он вдруг завещание составил?

Вроде бы здоров был.

– Не знаю.

– Опять.

– Вообще-то он от сердечного приступа скончался. Может, предчувствовал.

– Ты чашки ополосни, пыльные. К чаю кроме сахара есть чего? У меня тоже нет сегодня. Сегодня некогда было печевом заниматься. А насчет предчувствия даже не думай. У меня было как-то раз предчувствие.

Самое что ни на есть. Просыпаюсь утром раным-рано, все спят в доме, только часы долдонят. Лежу и понимаю, что жить мне осталось – считанные дни. Странное такое чувство, очень сильное. В общем, я уверена была, что через три дня умру. Своим, конечно, ничего не сказала. Только очень их всех полюбила на эти дни, потому что – расставаться. Не могла на них насмотреться, носки им перештопала, чтобы подольше без меня не волновались. Мне и солнышка жалко было, я на него все любовалась. Такая я стала мягкая, ласковая, смирная, мои ничего понять не могли. На четвертый день утром, когда я в очереди за мандаринами стояла, вдруг все прошло. Передумали там наверху, что ли. Я поняла, что поживу еще. И даже скучно мне стало, правда. То жалко было всего и всех, а то все равно. Есть разница?

Чай она тянула из блюдца отдуваясь, прихлебывая. Рафинад грызла крепкими зубами.

– Хорошо, – сказала, отпив вторую чашку и утерев мокрое лицо подолом ситцевого фартука. Она была по-домашнему.

Я задумалась.

– Интересно, – сказала гостья.

И я вздрогнула.

– С первого взгляда ты вроде девица простая, деревенская, а приглядишься – ничуть не бывало.

– В смысле?

– Да так. Очень уж сама в себе пребываешь. Вроде бы здесь сидишь, со мной рядом, а вроде витаешь где.