– Арахна… Арашенька… Брюки хоть им оставь!

– Н-не оставлю.

Хрупкий шпингалет едва сдерживал напор, обрушившийся на дверь.

– Пустите! Пустите, слышите, мне надо в туалет! – взывала Магдалена.

– Я мо2ю руки… – извинялся Иоан Аркадьевич.

– Крикни, что у тебя понос (шептала Арахна)…а ты?… что у меня тоже… (смех).

Новая порция ударов.

– Бесстыдница! Издевательство какое! Да что ж такое, сестры! – плевалась гневом Магдалена.

– Дерни сильней, сестра! – подначивали остальные.

– Мяяяу! – выла Маряся.

…Вышел Иоан Аркадьевич.

Вышла Арахна.

В Зале, видимо, только закончилось экстренное совещание; жены, наспех создав на лицах выражение “а ничего и не случилось”, разбредались по своим углам и заботам. Алконост угрюмо ковырял линолеум острием смычка.

– А-што-ож-эта-а-тако-о-ое? – заголосила в ванной несчастная Магдалена.

Что ее больше потрясло: бордовый, сложенный в дорогостоящий поцелуй бутон “Черного принца” или вылитые запасы шампуня?

– Я сам сниму брюки, – поморщился Иоан Аркадьевич, стоя в ожидании посреди комнаты.

– Да уж ладно, – одарила его фарфоровой улыбкой Софья Олеговна и принялась, ухмыляясь, стягивать с него джинсы. Из кухни ползли постные запахи ужина.

Поразила Арахна.

Подошла к уже голоногому Иоану Аркадьевичу и плеснула без всякого заикания, даже как-то ласково:

– Тряпка.

Иоан Аркадьевич стоял в тренировочном костюме, когда-то изумрудном, в спальне и разглядывал потолок.

Рыжее пятно.

Выше Иоана Аркадьевича был только оплетенный паутиной чердак. С него, наверное, и протекало.

В спальне кроме него копошились дети, ездила игрушечная машина без передних колес; Гуля Большая читала “а ткачиха с поварихой, с сватьей бабой Бабарихой…” и спрашивала:

– Дод а , “сватья-баба” – это кто такой?

Сквозь сказку иногда прорывался голос из Залы, методичный голос