Заплакал кто-то еще – кажется, сердобольная Фарида.
– Иду по Соцгороду тогда, с зубами, думаю: “Теперь бы и умереть”.
И ноги меня сами сюда привели…
– Ангел, ангел тебя привел! – завывала Фарида.
– А вечером Иоан Аркадьевич вернулся и смотрит на меня. А я дурой стою: такой молодой красавец – и мне. Отвернется, отвернется от меня сейчас, думаю. Не отвернулся – приласкал, разглядел во мне, значит, что-то…
– Не зря зубы меняла, – вступило дрожащее меццо Магдалены.
– Ребенка мне подарил, – не унималась Софья Олеговна, – и радость материнства.
Задохнулась. Где-то заплакал младенец Анна Иоановна. Зашаркали босые ступни, разыскивая для бедной Софьи Олеговны валерьянку. Всхлипывала
Фарида.
Арахна молчала.
III
Что-то надломилось с того вечера.
Как стебель “Черного принца”, который наутро приветствовал Иоана
Аркадьевича, торча из помойного ведра на кухне.
Началось с денег.
Стали хуже расходиться уроды.
Горло после пения в подземном переходе целую неделю производило один некачественный хрип. Сносно платившие редакции перестали брать у
Иоана Аркадьевича материалы, а те, что брали, перестали вовремя платить.
Оставались западные офисы, где стрекозообразные гендеристки еще могли обратить слух к безумным проектам Иоана Аркадьевича и выдать под них какие-то деньги, возможно, личные. Но стрекоз-благотворительниц стерегли “гарды”… Едва перед их рентгеновским взором появлялся Иоан Аркадьевич, они начинали сонно, но целеустремленно ненавидеть: ласковые глаза, бесцветное пальто времен похорон Черненко и кошачий Маряськин запах, прописавшийся в гардеробе Иоана Аркадьевича и торжествовавший всякий раз победу над каким-нибудь случайным дезодорантом.