— А ты не хочешь меня, Спитамен?

— Не хочу.

— Это меня обижает! Чего ты смеешься?

— Рокшанек, я не смеюсь. Улыбаюсь: твой человек, твой мужчина — он, Македонский!

— Все-таки он? Я не знаю его…

— Неважно. Но все-таки он! Он покоряет чужие страны, потому, что так хочет. Но получит тебя, потому, что так нужно тебе.

— Согласна. О чем ты грустишь?

— Мой сын попал в плен. Будь он свободен, он бы тебе показал полмира.

— Он молод? Красив?

— Да, он красив и молод.

— Но он же — не Македонский…

— Али! — Спитамен поднялся. Грохнула куча металла на теле: меч римский, короткий, скифский — заточенный с двух сторон… Он весь был в оружии, все гремело.

— Али, — сказал скиф, — боль моя: ты увидишь сына. А мне б не хотелось, чтоб ты могла видеть сынишку

— Ты не хочешь меня. И не хочешь, чтоб я могла видеть сына. Ты оскорбляешь меня, Спитамен!

Спитамен промолчал. Он смотрел на восток. Туда же, сейчас, несомненно, смотрел Македонский.

— Как твой сын попал в плен?

Спитамен обернулся. Он смотрел на Рокшанек глазами доброго и терпеливого человека:

— Хотел спасти мою маму.

Усмешка слетела с ее губ скорее, чем она ее попыталась спрятать:

— Такую… — сказала Рокшанек и замолчала.

— Ты права, ее бы не взяли в плен. Не берут некрасивых женщин. Ее могли просто убить.

— Но, — Рокшанек думала вслух, — твой сын способен мне показать полмира?

— Способен!

— Но он же в плену, а я не могу долго ждать.

— Не жди!

Он уходил. Воитель, великий воин, он еще был живым. Он проиграл свой мир Македонскому. Он потерял любимую, он ничего уже в этом мире не значил. Никакого страха: он хотел, и не боялся смерти. Хотел одного — чтобы смерть бы имела смысл.