Совсем недавно, раз дети уже настолько выросли, что могут сами сварганить себе что-нибудь перекусить, я купила дорогие английские масляные краски и два натянутых на раму холста. Но я едва не смутилась, принеся их в дом, потому что единственным «искусством», в котором я практиковалась в последние годы, были шутливые зарисовки детей или какая-нибудь картинка в конце письма доброму приятелю.

Прибавьте к этому моего самого старого друга – альбом для набросков. Мне всегда хотелось вести дневник, но во мне никогда не было той усидчивости, которая требуется, если желаешь записывать что-нибудь о каждом дне своей жизни. Альбом – совсем другое дело, потому что в тот день, когда я его завела – мне было тогда семнадцать – я пообещала себе делать в нем рисунки лишь тогда, когда мне хочется, или же когда событие настолько важное (рождение детей, день, в который я обнаружила, что Вилли завел любовницу), что мне просто необходимо о нем что-то «сказать». Когда я стану старушкой, я дам его детям и скажу: «Здесь то, о чем вы не знали. Теперь это уже неважно, разве что эти рисунки расскажут вам обо мне, если только они будут вам интересны». А может, я лишь посмотрю на него, вздохну и отброшу в сторону.

Иногда я перелистывала альбом, но он обычно угнетал меня, даже хорошие его страницы, с приятными воспоминаниями. Потому что в деталях так много грусти. Какой я представляла себя блистающей и неотразимой, отправляясь в брюках-клеш на многолюдную вечеринку вскоре после свадьбы. Или рисунок Вилли, курящего сигару, и такого счастливого, потому что он закончил писать статью о Фишере фон Эрлахе, которая, как он думал, положит начало его карьере, но которую даже не опубликовали. Все рисунки я делала тщательно и со множеством подробностей, но сейчас я замечала на них лишь смешные брюки или пальцы мужа, возбужденно разметавшиеся по клавишам пишущей машинки. Но если это занятие угнетало меня, то почему я продолжала рисовать в альбоме? Потому что это моя единственная жизнь, и я не настолько претенциозна, чтобы думать, будто знаю ответ на это сейчас. Быть может, он придет ко мне, когда я стану старше. Я продолжаю надеяться, что лет через тридцать или сорок, когда я снова посмотрю на эти рисунки, на меня снизойдет некое откровение и поможет мне яснее понять различные куски моей жизни.