— Да может, это самое. — предположил Трефилов. — Зима все-таки.

— Ну да. Зима. Ты у нас специалист по зимним деревьям!

Прошлой зимой ходили они в поход, и Трефилов сказал кому-то из новичков найти сухую березу и срубить ее на дрова. «А как узнать, сухая она или нет?» — спросили Трефилова, и он ответил: «А очень просто: листьев нет, значит — сухая!»

На третий день, в Эрмитаже, от обилия нагой натуры, друзья вспомнили вдруг о женах и культурная программа стала тесниться магазинной. Да и темы вечерних бдений существенно расширились. Колупаев после седьмой бутылки договаривался до того, что социалистическая экономика — это вообще нонсенс, и таковой экономики не было, нет, и быть не может, а есть экономика вообще; Трефилов при этих словах многозначительно показывал на отдушины и избегал даже междометий.

Колупаев неожиданно урвал швейную машину «Чайка» с ножным приводом и всякими операциями. Машина съела все колупаевские наличные, размещалась в немаленькой тумбочке и изрядно весила. «Допрем!» — решил Колупаев, предвкушая, какую ночь подарит ему за эту машину жена: столько лет бегать через весь город к свекрови, чтобы подшить и подрубить! Нести тумбочку было невозможно, и Колупаев катил ее по снегу на поддоне.

Трефилов со своими покупками поступил просто: купил станковый рюкзак, мечту о котором лелеял уже несколько лет, и спихал все туда. Однако, выйдя из гостиницы, Трефилов сказал: «Ё-моё! А мясо-то! Неужто я двухрублевого мяса домой не привезу!» И набил еще портфель мясом.

— Дома печь да щи. Замечтал Селиверст, — декламировал Колупаев, сидя в Пулково. — Бабья рожа встала из воздуха. Да как дернет рябой — чуть не тыщу верст отмахал без единого роздыха!

— Да… — мечтательно говорил Трифонов. — Счас бы в грудях затеряться… А до регистрации еще три часа!