— Не знаю. По-моему, нет. А что?

— Хочу, чтобы он пробил мне интервью с Олдманом. Завтра утром, до пресс-конференции.

Кэтрин крутила в руках мой блокнот.

— Размечтался.

— А может, ты с Хадденом поговоришь? Ты ему нравишься, — сказал я, забирая у нее блокнот.

— Смеешься, что ли?

Мне нужны были факты, голые чертовы факты.

— Барри! — крикнул я поверх головы Кэтрин, пытаясь перекричать телефоны и пишущие машинки. — Можно тебя на минутку, когда освободишься?

Барри Гэннон из-за кипы папок:

— Можно, если нужно.

— Спасибо.

Я вдруг почувствовал на себе взгляд Кэтрин. Похоже, она была в бешенстве.

— Она мертва?

— Кровавое тело — важное дело, — сказал я, пробираясь к столу Барри и ненавидя самого себя.

Я обернулся:

— Кэт, не надо, а?

Она встала и вышла из комнаты.

Твою мать.

Я прикурил новую сигарету от старой.

Барри Гэннон, костлявый, холостой, одержимый, завалившийся листами исписанной бумаги. Я присел на корточки у его стола. Он жевал карандаш:

— Ну?

— Нераскрытые дела по пропавшим детям? Один случай в Кастлфорде, другой в Рочдейле. А вдруг…

— Да, были такие. Рочдейл мне надо проверить, а Кастлфорд — это тысяча девятьсот шестьдесят девятый. Первый человек на Луне. Жанетт Гарланд.

Отлично.

— И ее так и не нашли?

— Нет. — Барри вытащил карандаш изо рта и уставился на меня.

— У полиции могут быть какие-то данные?

— Сомневаюсь.

— Ну, пора за дело. Спасибо тебе.

— Есть за что, — подмигнул он.

Я встал.

— Как Доусонгейт?

— Да хрен его знает, — ответил Барри, уже уткнувшись с серьезным видом в свои бумажки с цифрами и жуя карандаш.

Черт. Намек понят.