Менты!!!

Ды-ва мента, мать их так! и близко – заговорились мы, не заметили, как они подошли, – и они меня видят, и я их: один мордатый такой, чуть не треснет, лет сорока, второй наоборот худенький, лет двадцати пяти, совершенный мальчишка… такие вот часто самые злые – жизни еще не видели, им бы только хватать. Бутылку хоронить уже поздно – да и чего ее хоронить, если стоит налитый стакан… в таких случаях, если уверен, что не отвяжутся, – например, когда видишь ментов знакомых и лично злых на тебя, – обычно берешь стакан и у них на глазах выпиваешь: вышки тебе за это не дадут, а сидеть в КПЗ будет веселее… Но я с Петровичем, мне перед ним неудобно, и так я его подвел: утащил из «Пиночета» под предлогом, что там менты, – а они вот они, как с куста, голубчики… Ну метров двадцать пять между нами, не больше. «Петрович, – говорю, – м-менты. Ты только не волнуйся и главное не выступай – ну, в крайнем случае штраф заплатим». (Тут я немного успокоился: у Петровича денег куры не клюют, а за червонец без оформления тебе сержант сам бутылку откроет.) А Петрович опять удивляется – так удивляется, что глаза широко раскрыл, и тут я вижу, что они у него синие-синие, как речка под солнцем: что такое, говорит, и здесь выпить нельзя? – Нельзя, говорю, Петрович, тоже общественное место, ети его мать (а вообще издевательство было, сейчас с этим получше: ну какое там общество на откосе, кроме самих алкашей? ну, обходчик по рельсам раз в день пройдет – так и он, чтоб не расстраивался, за кустами ничего не увидит…). И опять я чувствую свою перед Петровичем вину – ну, понимаете, человек как будто у меня в гостях, причем в каких гостях! – не просто в Пиночете, а как человек из Сибири, приехавший ко мне, москвичу, в Москву, – и тут такое… Я даже из-за денег его – которые, может статься, придется ему заплатить – угрызаться начал.