— Пучков, у тебя болотной воды осталось? — спросил Жданов, вытирая рукавом рот, когда «самоедка» поравнялась с сидящими.

— С галлон, — ответил Пучков.

— Налей. — Жданов протянул кружку. Руку его вело. — Пьем мертвую. — Он толкнул в бок сидящего на соседнем пне Кишкана. — Мертвую пьем? — Тот качнулся, но не упал, мотнул опущенной головой и, не разлепляя век, вытащил из-за спины нож. Сделав им вялый взмах, он вернул нож на место. Жданов посмотрел на Анну Павловну и повторил, уронив голову: — Мертвую.

— Приехали — пьяный Жданов. — Анна Павловна всплеснула руками. — А этого ты где подцепил?

— Вот. — Жданов поднялся и откуда-то из-за пня достал холщевый мешок. Только сейчас все заметили, что на нем Кишкановы шаровары. — Спокойствие, смотреть никому не советую, особенно, козочка, тебе. — Он приподнял мешок: легко — весу в нем было не много. Что-то выпуклое и круглое проступило сквозь натянувшуюся холстину. Он тряхнул. Резкий, сухой стук. — Зискинд, ты слово «ксениласия» знаешь?

— Ксениласия — гостогонство, один из законов Ликурга для очистки государства от иностранцев.

— А «людодерство»? Можешь не отвечать. Знаю, что знаешь. Так вот, господа, мне тут путем обмена штанов кое-что удалось выяснить. В мешке, как вы уже догадались, обыкновенные человеческие черепа…

— Значит, этот его мешок…

— Кладовая для ваших голов, — закончил за него Жданов. И усмехнувшись, поправился: — Наших.

— Послушай, а как же ты? И штаны? — Пучков кивнул на ждановскую тонзурку и безразмерные Кишкановы шаровары.

— А что — я? Простая житейская наблюдательность. Нос у него какой? Сизый. От этого я и плясал. Тебе, Зискинд, как любителю исторической точности скажу вот что. Кишкан работал в замке Цепеша пивничером — завом винными погребами. А вино из погребов графа считается лучшим в Европе. И это странно, потому что виноград на его земле, я извиняюсь, говенный. Способ приготовления, естественно, хранился в великой тайне, а наемные мастера-виноделы загадочным образом исчезали.