— Слушай, ты, пьяная кочерыжка. Значит, все видел, дал ей спокойно уйти и думаешь, так и надо?

— Жданов, Жданов… Знал бы ты, Жданов, как у нее светилось лицо, когда она его увидала. Я с детства не помню такого счастливого света. Если бы женщина когда-нибудь вот так на меня посмотрела, я…— Улыбка его стала печальной, а голос тихим. — Я не то что год, я бы всю жизнь отдал за такой взгляд.

— Дурак, — безнадежно махнул рукой Жданов.

— Сам ты дурак, — сказал молчавший до того Зискинд. — И души у тебя ни на грош.

— Ну и этого понесло — «души». Что такое душа, я, может быть, побольше вашего знаю. И злой я потому, может быть, что не на меня она посмотрела. Обидно, просто сдохнуть хочется, так обидно.

— И мне, — тихо сказал Пучков.

— Тьфу! Как в обмороке — взгляд, свет…— Жданов яростно натирал виски. — Этот через минуту проснется, а мы тут сопли пускаем. Уходить надо. Забыли? — Он с размаху поддал мешок. — И вообще, все, что есть на свете, все это плотской обман и прельщение. Чьи это слова, Зискинд?

— Апостола Иоанна.

— Вот видишь. Соблазн для глаз — тело красивое. Заводи Пучков, сматываемся.

— Я пробую. Не хочет она заводиться. — Он слез, зашел к «самоедке» сбоку и покачал пристяжной бак. — Пусто. Испарилась она что ли? Пробоин нет. — Он достал из-под сиденья канистру. — Пустая. Был же целый галлон. Что за дела, товарищи?

— Черт с ней, уходим так. А-а, поздно. Давайте все в дерево.

Зискинд быстро, Пучков медленно, еще медленней Капитан — отправились вслед широкой спине Жданова к ближайшему дубу-великану.

— За дерево? — не расслышал Зискинд.

— На дерево? — переспросил Пучков.

— Он сказал — в дерево, — ответил им Капитан.

— Этот лес, — сказал Жданов, — появился на свет не так, как другие леса. Его посадили свиньи. Те самые, которыми Иисус пленил бесов и сбросил их с кручи в море.