Когда она ушла, Никифор поел: тихонько, стараясь не скрипеть в сенях, выбрался по нужде в ограду и, снова забравшись в голбец, стал ждать Манюню.

Она пришла поздно, разговаривала на этот раз мало, больше улыбалась про себя; сказала только, что в городе все по-старому, а Митеньку сняли, мать домой увезла, везде солдаты ходят, пристают, и офицеры… противные такие!

Потом она разделась, долго ходила по комнате, шаркая босыми ногами. Наконец Никифор не выдержал.

— Марь Платонна!

— Што? — тихо спросила Манюня.

— Да это… Холодно тут. Замерз я вчера ночью, вот беда-то! — нервно хохотнул он. Манюня перестала ходить, притихла. Потом скрипнули пружины, — улеглась.

— Ну, раз холодно… чего ж… — прошелестела она. Никифор приподнялся в голбце, больно стукнулся головой об доски, зашарил перед собой, нащупывая крышку. Возня эта, видно, испугала Манюню.

— Нет! — вдруг тихо вскрикнула она, — не смейте! Не надо! Гадкий. Ишь, завозился. Ну-ко спать! Я тоже… спать буду.

Никифор притих.

Наутро Манюня ушла, не разбудив его. Пришла довольно рано, веселая, что-то пела; потом, открыв голбец, сказала:

— А я, Никифор Степаныч, в ресторане была! Ресторан открыли, вот, не то что вы.

— Ну и што? — угрюмо спросил Никифор. — По ресторанам — буржуйское дело ходить. Наше дело — революционное. Кто был ничем — тот станет всем.

— Ну-ну-ну, — примирительно затараторила Манюня, — а только ко мне, наверно, гости придут, так вы, Никифор Степаныч, уж извиняйте. Тихонько тут! — и опустила крышку.

Никифор затосковал. Какие такие гости? Што такое? А может, Манюня-то — того? Ну, беда тогда. Он достал из кармана партбилет с мандатом, снял исподнюю рубаху и, замотав документы в нее, закопал сверток в пол на углу голбца. Наган положил на земляной присыпок, — держись, брат Никиша! Только подумал — застукался кто-то. Дверь скрипит, шпоры звякают: здравствуйте, хозяевы!