Покрутил-покрутился Никифор назавтра возле начальства — вырвал две увольнительных. Отправились они с Андрюхой в город. Пришли к одному «красному фонарю», зашли — только купчишки да аблакаты, супротив солдата одеты дюже изрядно, — не пустили. Пришли к другому — офицеры прогнали. Вот тебе и свобода! За што боролись? — злится Андрюха. Наконец набрели на домик поплоше, в темной переулочке. Зашли. Ну, там уж публика своя: мастеровые, солдаты, даже один юнкеришко затесался. И очереди почти нет. Сели, выпили с девицами, чин-чинарем. Андрюха себе девку рыжую, самую толстую углядел. Потом по кабинетам разошлись. Никифор быстренько, по-солдатски, на ходу портки натягивая, оттуда выскочил, смотрит — нет еще Андрюхи. Хорошо. Мамаша, получи за двоих! Мне-то некогда, а друг меня — побудет маненько. Мамаша в бутылку лезет: плати, кричит, за друга за два часа! — Помилуй, баушка! — Плати, говорю, а то выгоню его сейчас! Заплатил.

Вышел, встал за угол, закурил; ждет. Часу не прошло — выскакивает Андрюха, веселый, пьяный; гуда-сюда глянул и затопал по улочке. Никифор за ним. Услыхал Андрюха его шаги — заоглядывался, быстрее пошел, Тут Крюков крикнул: Андрей! Обожди! — и пустился к нему бегом. Андрюха остановился, обрадовался, руки раскинул: Крюков! А я думал — куды ты задевался!.. — и вдруг по-поросячьи завизжал, увидав наставленный наган.

Добежав до канала, Крюков выбросил «манлихер» в воду — от греха подальше, осмотрел шинелку на предмет крови — нет, все в порядке, — и пошел в батальон. Там сказал дежурному офицеру, что ходил с Ракитиным в веселый дом, он-то по-солдатски, а тот остался: впервой, знать-то, вашбродь, — ххе…

Назавтра зачитали приказ о запрещении ходить по городу в ночное время вне строя: ночью большевистскими элементами был застрелен рядовой Ракитин. Крюкова не подозревали — так, пришел какой-то прапорщик, отобрал показания, удовлетворенно хмыкая — и все. Времена стояли смутные, бестолковые…