(Внутри барака все звуки постепенно сходят на нет. И хотя эти звуки были всего лишь еле различимым фоном, их исчезновение подчеркивает наступившую тишину. Слышен только легкий шум стихий.) Эй, матушка стройка! Пока еще есть свет, огляди себя. Найди свои глаза. Поле, звезду. Убери страдающее выражение с лица, преврати свое чело в сияющую диадему, накинь красивый платок на плечи, распрямись, выйди из здания, подай голос, пусть это будет первый крик. (В бараке гаснет свет. На авансцену выходит комендантша. Теперь она кажется лишенной примет возраста. На ней нет никаких украшений, она держится просто, и все же сияет необыкновенной, преображенной красотой. Она слегка улыбается, не размыкая губ, и не мешает другим молча рассматривать себя, сама же смотрит на что-то другое.)

Альбин начинает неожиданно петь. Это не настоящее пение, а просто напевание, как, бывает, напевает себе любой человек под настроение – не в полный голос, но все же достаточно громко.

АЛЬБИНИз норы я вышел на волю и пиваВыпил в пивнойЭто было ни там, ни здесь, но точно – со мнойИ сказал человек в магазине: «Полночным поездом поезжай»И я сел в него и отправился в дальний крайВ рассветных сумерках прибыл к речным берегамодиннадцать тысяч женщин стояло тами святая Урсула сказала мне в этот час:«Там на севере в дельте зверь поджидает всех нас».В автобусе стоя заснул я и вдруг упалШофер церемониться со мною не сталОн сказал: «Передай своей матушке горячий привет»и лицо его сделалось желтым, как лютиков цветЛежа в траве, я мечтал о снегахчерные клешни жуков-оленей больно кололи меняи женщина с лодочной станции сказала: «СадисьБагажник машины забит, а ты сзади, дружок, притулись»Не помню, что дальше было на той дорогевот край долины,