- Я занят сегодня до вечера. Объясните этой прекраснейшей из роз в саду Аллаха, что я поехал заказывать ее изображение, чтобы... чтобы молиться на него.

   - Гм, - деликатно говорил Греви.

   - Хорошо, на ваше усмотрение, - говорил Лиувилль.

   Отдав распоряжения, Лиувилль садился писать письма коллегам, а Греви спускался на испещренную пребольшими солнечными зайцами улицу Белльрю к Доминик. Поскольку Доминик подкупила Греви, - или ей так казалось, - она узнавала от него по утрам, до какой степени рассудок Лиувилля помутился от страсти и каких жертв можно от него требовать. Нужно отдать должное Греви: когда Лиувилль диктовал ему искомые слова, он хотя бы не повторял их, шевеля губами, как это делала Доминик. Простодушия за этим повторением слово в слово было, впрочем, не больше, чем у росомахи, продвигающейся за путником след в след в размышлении, как на него напрыгнуть - просто сзади или сзади и сверху. Доминик некоторым образом отдыхала после Англии, где всякую кашу приходилось заваривать и помешивать самостоятельно; прежнему своему помощнику из всей мыслительной работы она доверяла только взнуздать лошадь. Теперь она грелась в лучах исполнительности и цинизма Греви. С почтительно-заговорщическим видом он медленно говорил:

   - Мой... дорогой... Габриэль... Если что и может... подтвердить... вашу любовь...

   - Он точно на это клюнет? - хохотала Доминик, выучив наконец свою роль наизусть.

   - Я знаю, что говорю. Он взывает к вам во сне.

   - О!.. И диадему? Где же он ее достанет?

   - Сделает на заказ.

   - И во сколько же ему это встанет?

   - А хоть бы и в три тысячи ливров.

   Доминик устраивало состояние Лиувилля - в смысле, его замок, поместья и деньги. Собственно, его душевное состояние было ей безразлично.

   Лиувилль аль-Джаззар приезжал к ней поздно вечером, и Доминик тщательно воспроизводила затверженный с утра сценарий, не сомневаясь, что ставит Лиувилля своими капризами в тупик.