Но аль-Джаззар не ставил себе цели ни подвинуть приходно-расходные книги в головке Доминик, ни устроить так, чтобы она согревала в постели его старые косточки. Его план был прост, ироничен и вообще не касался Доминик как таковой, скорее общества, в котором он жил достаточно давно для того, чтобы выработать тактику в отношениях с ним.

   Когда Лиувиллю аль-Джаззару сообщили, что через два дня он должен явиться на прием в Версаль при полном параде, с любой спутницей по своему выбору, Доминик получила через Греви совет топнуть ножкой и сказать, что Лиувилль обязан явиться с нею в свет, что ей надоело прятаться по углам, что она желает видеть его во всем блеске, как Семела Зевса, пусть его представят со всей возможной помпезностью, со всеми титулами, и в конце концов, она хочет услышать свое имя рядом с его именем, хочет видеть его при всех регалиях, может быть, это глупо, но таков ее каприз.

   - Зевс испепелил Семелу, как ты помнишь, - с улыбкой заметил Лиувилль. - Я не хотел бы идти по его стопам.

   - Перестань шутить, я хочу быть представлена королю. Устраивай это как знаешь или убирайся, - заявила Доминик.

   - Милая Доминик, король приглашает того, кого он приглашает. Нельзя представиться ему по своей прихоти... впрочем, я посмотрю, что тут можно сделать, - сдался Лиувилль.

   Доминик ужасно забавлял контраст между отношением к ней Лиувилля на деле и той долей арабской крови в его жилах, которая должна была бы требовать совершенно иного отношения к женщине. Она строила на этом некоторые невинные забавы: относясь к Лиувиллю аль-Джаззару как к собственности, она иногда просила его объяснить, как смотрят на женщину на арабском Востоке, и от души хохотала, когда он это делал.