
— Извините, — говорю я и злюсь на Улановского.
— Когда я договариваюсь с человеком, я выполняю! А у твоего папы еще такое приличное лицо.
Что я могу ему сказать? Я прошелся насчет приличного лица Улановского, когда родители вернулись.
… — Юра, я вовсе не хочу сказать, что мы абсолютно правы. — Улановский не то, что мама: по-моему, ему становится не по себе, когда он прав.
— Противно слушать, — вставляет мама. — Что ты оправдываешься перед ним? Пусть поживет с наше.
Улановский делает упрямое движение головой и продолжает: он вовсе не хочет сказать, что они с мамой во всем правы, но давайте отложим дискуссию.
— Еще не все потеряно! — провозглашает он и идет к телефону. Если бы покойники могли слышать, он бы им шептал перед тем, как заколачивают гроб, это самое «еще не все потеряно». Сколько раз я это слышал! И сколько раз готов был ему поверить! Вот и сейчас я слушаю, как Улановский спрашивает, какие поезда идут в ближайшее время в сторону Москвы, — и у меня появляется надежда. Разве не могла она сдать чемодан в камеру хранения и уйти в город, чтоб вернуться к посадке? Улановский записывает. Вот каким должен быть надежный человек.
На вокзале он приступает к планомерным действиям: подходит к справочной и просит объявить, что Наташу ждут у кассы номер три; затем он обходит все кассы и спрашивает кассиров, не продавали ли они билета девушке «со сломанным зубом, такой симпатичной». Две кассирши просто помотали головой: одна — взглянула на нас, другая — не поднимая головы; третья кассирша на нас накричала: ей некогда на зубы смотреть. «И что люди спрашивают!» А четвертая кассирша сообщила нам, что продала «этой девушке» билет на поезд, который отправился полчаса тому назад. Симпатичная женщина описывает нам Наташу лучше, чем это мог бы сделать я: не забывает даже, что платье на ней в синюю полоску и волосы перетянуты синей же лентой. Улановский не отходит, пока не доводит дело до конца: до какой станции был куплен билет? Теперь, когда все, что можно было сделать, сделано, Улановский возвращается к нашему разговору:
