Оскар сморщил нос и начал тихонько смеяться:

— Живопись, о которой вы упомянули, это не живопись. До сих пор мазилы одержимы рисованием вещей, животных и людей таковыми, как они есть. Они не уловили самого главного. И позабыли самое важное.

— Самое важное? — переспросил месье Богас.

— Конечно! — закричал Малвуазен. Скажите мне, господин мэр, что является важным для вас: ваше тело или ваша душа?

Месье Богас, удивленный, медлил с ответом. Оскар Малвуазен похлопал его дружеским жестом по спине:

— Ваша душа, черт побери!

— Ну конечно, черт побери! — сказал мэр.

— И, тем не менее, тот, кто делает ваш портрет, упорно выделяет только вашу плотскую оболочку.

Такое сравнение не понравилось месье Богасу. Никто не смел назвать его плотской оболочкой. Сначала он подумал, что это оскорбление. Но тут же решил, что всякая философская дискуссия несет некоторую свободу выражений, и он просто выдохнул:

— Ну, уж, вы скажете!

— Я, — продолжал Малвуазен, — рисую не тела, а души. Когда я нахожусь перед моделью, то у меня открывается третий глаз. Я пронзаю кожу, кость и шерсть. Я ухожу от реального. Я поднимаюсь над обыденностью. И лицо, которое рождается на моем холсте, не показывает вульгарную внешность личности, но оно точно выражает состояние души, вы понимаете?

— Да, — сказал мэр на всякий случай.

— Тогда не изволите ли быть моей моделью?

— Ну, я…

Оскар Малвуазен потряс колокольчиком. Появились двое слуг и убрали со стола. Месье Богас быстро оказался в кресле-качалке напротив мощного прожектора, который слепил ему глаза.

— Я хочу, — сказал Малвуазен, — украсить стены мастерской грандиозным фресками. Ни одного белого пятна не останется в зале! А там, в центре этой стены, я изображу вас или, скорее, вашу душу с наибольшей точностью.

— Неужели это так необходимо? — спросил месье Богас.

— Вы отвергаете мое предложение?