— Нет…Это честь для меня…Но не находите ли вы, что…в связи с моей должностью…

— Франсуа I был изображен Клуэ, Наполеон — Давидом, Генрих VIII — Гольбейном…

— Да, да, я знаю, — сказал Богас, — Но что вы собираетесь изображать?

— Вашу душу, вы, что, боитесь?

Месье Богас посмотрел затравленным взглядом:

— Вовсе нет, — сказал он, — Я готов.

— Сеанс продлится недолго. Максимум час. Жорж! Мой угольный карандаш и кисти…

Лакей принес все необходимое, и Оскар Малвуазен приступил к работе над портретом мэра, который должен был украсить большое панно в центре зала. Яркий свет прожектора не позволял месье Богасу следить за движениями карандаша на белой стене. Он мог наблюдать только, как Оскар приближался к стене, затем резко откидывался назад, извивался всем телом, чтобы исправить линию и делал разные пируэты, которые великолепно в такт повторял его домашний халат. Иногда художник так близко подходил к портрету, что даже касался его.

Затем он опустил руки на плечи мэра и посмотрел инквизиторским взглядом в его слезившиеся большие глаза:

— Я вижу, вижу, — хрюкал Оскар Малвуазен, — я различаю, я отгадываю, я чую, я отсасываю и поднимаю на поверхность, выворачиваю пиджак наизнанку и вытаскиваю на свежий воздух все тайное и постыдное…

— Я вас умоляю, — лепетал Богас.

Малвуазен достал из кармана яблоко и жадно захрустел им. Он выплевывал семечки прямо на пол. Сопел и шмыгал носом. Он напоминал дикого зверя. Месье Богас пожалел о спокойном доме, где ждала его жена с двумя отпрысками. Он чувствовал себя раздетым, обесчещенным и изнасилованным этим бессовестным посторонним без зазрения совести. Ему казалось, что этот пылкий взор сдирал с него как шелуху муниципальную ленту, бумажник, политические взгляды, электоральную поддержку, абстрактность его речей и всю его подноготную. Как будто, с каждой секундой он становился беднее и, в конечном итоге, он останется с этим нечто под названием «душа». Он вздрогнул.