Упал леший, сел, башкой помотал:

— Да-а, это тебе не в лесу с бабами аукаться, — и ну лесные песни играть.

Играл, играл, разошелся, а замок — щелк! дверь — скрип! Вплыл фонарь, за фонарем-старший, а за старшим надзиратель Цугай, здоровенный, могутный.

— Поешь? — спрашивает.

Леший будто не слышит и поет, поет. Взял его Цугай за шиворот, поднял:

— Оглох? — и смаху посадил на пол.

Сникла в лешем песня, в башке загудело, а Цугай ногой его, ногой — в бока, в живот, в спину! — всего избил, искровянил, а тот знай помалкивает и глядит ему в глаза.

Не понравилось это старшему: его бьют, а он не воет и не плачет. Хмыкнул старший, отдал Цугаю фонарь:

— Дай-ка я его, — и принялся сам бить.

Леший только повертывался и все норовил глядеть старшему в глаза. Умаялся, распарился тот, буркнул:

— Хватит, дай воды, — и взял у Цугая фонарь.

Вылил Цугай на лешего воды, еще раз пнул его и пошел за старшим, а леший обернулся в блоху, прыгнул на него и полез под мундир. Понес его Цугай в надзирательскую казарму, рассказал всем как Алешку бил, и завел песню:

В садах лександровских гулял я…

Весело было Цугаю. Пошел он вечером в тюрьму, принял пост, во все камеры заглянул, сел на табурет, а на него дрема. Цугай и так, и сяк, слипаются глаза.

Тужился, тужился он и заснул.

Леший перебрался с его спины на грудь и стал кусать.

Кусал, толстел, в крысу вырос и грызет. Цугай стонет, а проснуться не может. Мундир расстегнул, рубаху расстегнул. Леший прыгнул на пол, стал Алешкой, револьвер у Цугая, взял и к виску ему:

— Будешь мучить нашего брата?

— Не-э-э, — со страху заблеял Цугай.

— Становись на колени!

Стал Цугай.

— Целуй коридор!

Поцеловал Цугай…

— Клянись…