— Заставьте, — плачет, — рек добром поминать. Бешеной собаки испугались мы вчера. Думаем, кинется она на нас, станем мы все бешеные, и не управится с нами, с бешеными, господин начальник, вы, значит. Ну, и побежали мы от беды, собаку эту чтобы на огороды от арестантов заманить… Ну, и сгоряча наделали делов всяких.

Я в тюрьму вернулся, а ребята не успели.

Начальник улыбается и спрашивает:

— А как ты из карцера ушел?

Алешка вздохнул и завел;

— Жалко, — говорит, — мне стало Мишку и Ваську. Заблудятся, думаю, в лесу, потому — собака бешеная, а место глухое. Ну, я Цугая и сговорил: пообещал ему на том свете его грехи взять на себя. Прихожу в лес, а ребята ревут. Увидали, так и кинулись: доведи, говорят до тюрьмы. Вот я и привел.

Начальник и старший руки потерли и велели запереть леших в светлый карцер.

— Ну, не верили? Примечай теперь…

Час, два, три просидели лешие, а в животах только и добра, что репа. Постучали, подождали, еще постучали, — как в гробу. Разъярились, сняли с ног боты и ну молотить ими в дверь. Прибежал старший со сворой своей:

— Чего надо?

— Есть давай!

— Не подохнете! Открывай!

Ворвались надзиратели в карцер, избили леших за убитых надзирателей, боты и все, чем стучать можно, отобрали и ушли…

— Ну, не верили?

III

Из города приехало военное и судейское начальство.

Повели к нему леших. Начальник перед главным генералом вертится, рассказывает, как явились лешие в тюрьму, что говорили, и хихикает. Генерал послушал его да как порскнет носом и ну картавить:

— Глупости городите!

Начальник чуть с душой не расстался: хотел угодить, намекнуть, что ему пора вверх по службе итти, а вышло вон что. А тут еще старший вошел и ну мигать ему. Начальнику надо к генералу подлизываться, а он мигает и мигает. Обозлился начальник и спрашивает: