Потом оба смущенно и долго молчали. Они сознавали, что любовь, родившаяся на почве первоначальной ребяческой неприязни, достигла особого накала, их уже не устраивала только духовная близость, они жаждали объятий, любовного удовлетворения. Особенно со времени последней встречи. Они не виделись около года, и вынужденная разлука явилась серьезной проверкой их чувств. И все-таки... В глубине души они робели, хотя знали, что эта конечная остановка на их пути уже совсем близко. Чаба вел себя сдержанно. Он любил и уважал Андреа, знал ее жизнь, достоинства и недостатки, желал ей самого огромного счастья. Он охотно женился бы на ней. И если бы на пути их брачного союза уже не оставалось никаких препятствий, если бы это зависело только от него самого, он, не думая ни секунды, сразу, не откладывая, отвел бы ее в свою комнату. Он знал, что и Андреа не была бы против. Но женитьба абсолютно не зависит ни от его желания, ни от его чувств. Чего проще было бы сказать: «Анди, доверься мне. Для меня ты единственная. Я женюсь на тебе. Ты со спокойной совестью можешь уехать обратно в Будапешт, я, Чаба Хайду из Четени, беру тебя в жены». Благородные слова — банальные обещания! Сейчас ему двадцать. Он через четыре года закончит университет, будет работать врачом в больнице.

Он закурил. Угостил девушку. Ему хотелось, чтобы Андреа заговорила, но девушка, выпуская изо рта клубы дыма, молчала. Чаба вспомнил про своих родителей. «Маме Андреа нравится, — думал он, — но она видит в ней только подругу моего детства, дочку дядюшки Гезы, и ей даже присниться не могло бы, что со временем Анди станет ее невесткой. У мамы свои принципы, мне они чужды, непонятны, но она им верна.