Сигарета уже обжигала Чабе пальцы. Он ее отбросил подальше, в кусты жасмина.

— Поздравляю. А что ты натворила?

— Дала пощечину Кате.

— Папаи?

— Ей, собаке. Я и не знала, что она доносчица. — В ее глазах играла хитроватая усмешка. — Я отвесила ей такую затрещину, что очки разлетелись на мелкие кусочки. А тетушку Милицу чуть удар не хватил.

— Надеюсь, ей-то ты по зубам не дала?

— Ей — нет. Но теперь об этом уже жалею.

— Выплюнь ты эту проклятую траву. Ты что, коза? Все время пасешься.

Андреа понимала, что юноша нервничает, видимо, ее сообщение застало его врасплох. А матушка Эльфи, услышав о случившемся, просто ужаснется. И Чабуш уже думает о своей матери. Юноша пригладил назад волосы:

— Так о чем же донесла Папаи? Что ты натворила?

— Дурой оказалась, — искренне призналась девушка. — Я ей прочитала твое письмо.

— Ты действительно дура. Что бы сказала ты, если бы я стал зачитывать твои письма? Дождешься теперь от меня новых писем. Подобных вещей я еще ни от кого не слыхал. Хорошо, хоть не по радио читала. Любовные письма из Берлина!..

— Что же после драки кулаками махать? Ну признаю, поступила я глупо. Если хочешь, почтительно прошу извинения. — В ее голосе чувствовалась ирония, но во взгляде сквозила боль. — Впрочем, и зачитала-то я всего две-три фразы. — Чабе стало особенно не по себе, когда девушка сообщила, что это были за фразы, но он сдержался, сжав пальцы в кулаки. — Эта жаба начала интересоваться, как у нас с тобой обстоят дела, то есть занимаемся ли мы любовью. — Она покраснела, но все-таки решила быть откровенной до конца. — Мне захотелось ее укусить, и я сказала, что мы ею занимаемся. И уже давно. Она вся так и задрожала, разволновалась, стала расспрашивать, как это выглядит, что я при этом чувствую, приятно ли мне, и так далее, но, видит бог, я ей ничего не ответила, только заметила, что она все сама узнает, когда вырастет. — Она пожала плечами: — Вот уж никак не думала, что эта жаба тут же помчится к тетушке Милице и возникнет целое дело.