Без моего ведома обыскали мой шкаф, изъяли письмо. Потом меня допрашивали. Сперва я ревела, негодовала, зачем забрали мое письмо, потом назвала их грязными завистливыми старухами. Собственно говоря, я и сама не помню, как их обзывала. — Она задумчиво посмотрела на затягивающееся тучами небо. — Но я точно помню, что назвала Милицу поповской блудницей.

Гнев у Чабы постепенно рассеялся. Ему уже стало жалко девушку. Он вдруг представил себе отталкивающий в своей леденящей холодности кабинет директрисы, обтянутый кожей скелет тетушки Милицы и уязвленную Анди, стоящую перед ней. Сожаление сменилось у него возмущением.

— Гнилье! — обозленно произнес он. — А отец что сказал?

— Он не знает. Боюсь ему даже заикаться.

— Я потом сам расскажу.

Девушке это пришлось явно по душе. Теперь, чувствуя себя в безопасности за широкой спиной Чабы, она уже не боялась.

— Благодарю, но я сообщу ему сама.

— Когда? Насколько известно, завтра они вместе с моим отцом уезжают в Австрию.

— Скажу сегодня вечером. Надо сказать, я даже рада, что ушла из лицея. Поступлю в пансион к Силади. Почему я должна жить в общежитии, правда?

— Оставайся здесь.

— Думаешь, не осталась бы? Скажи только слово, и останусь.

Юноша опрокинулся навзничь.

— Боже!.. — произнес он. — Если бы ты могла остаться здесь!

— Тебе действительно так хочется? — Она наклонилась над ним и поцеловала его в губы.

Домой она вернулась после обеда. Отец уже обо всем знал. На его письменном столе лежало письмо директрисы. Случившееся застало врасплох Гезу Берната — письмо он прочитал трижды. Его отнюдь не радовало, что Андреа придется продолжить учебу в другой гимназии. Все содержавшееся в письме директрисы он принял за чистую правду — и пощечину Кати Папаи, и «грубые, грязные» выражения Андреа, которые «не выдержит никакая типографская краска».