— Будь с нами Шрага, вы бы не посмели.

Я кивнул и сказал:

— Будь Шрага жив, мы бы здесь не встретились.

На лице Фреймана промелькнула улыбка, и я сказал еще, что надо быть снисходительным к слабостям своих ближних.

— А ты ведь, — напомнил я ему, — всегда был доволен молочком из той молочной. Без греха, дружище Фрейман, нет и раскаяния.

— Но почему сегодня? Почему именно сегодня?

В голосе его не было раздражения, одна лишь боль. Он наклонился и тронул языком край стакана. Быть может, он прятал от меня глаза.

— Я-то думал... — прошептал он. — Эх!

Он махнул рукой и умолк.

— О чем ты думал? — подбодрил я его. — Ну-ка скажи!

— Я думал, мы уютно расположимся в машине и будем сидеть чинно и печально, — безнадежным тоном проговорил Фрейман. — Что будем говорить о тех замечательных поступках, которые совершил Шрага от первого дня нашего знакомства до самой смерти. Шрага ведь столько всего успел! В своей газете он рассказывал нам обо всем, что видел, думал и делал. Он здорово писал! По пятницам я читал в вечернем выпуске его статьи и рассказывал Уззи о днях нашей великой дружбы. — Он снова махнул рукой: — Теперь все кончено. Я думал, мы будем стоять у разверстой могилы и Аксельрод скажет речь за нас всех. Расскажет о легендарной жизни боговдохновенного и праведного Шраги...

Его хныканье вконец мне надоело.

— Хватит ныть, — прошипел я сквозь зубы. — Коли завидуешь ему, — я показал на дверь, за которой скрылась парочка, — иди и займи туда очередь.

— Нашли время баловаться! — взвизгнул Фрейман и махнул кулаком в мою сторону.

— Да я тут при чем? — пошел я на попятную. В самом деле, хоть я сам все это затеял, сейчас я уже жалел об этом: кто знал, что Аксельрод зайдет так далеко? — Ну, понимаешь, женщины липнут и ко мне.