Я положил почту обратно в кожаную сумку, а затем очень медленно – очень – сделал полшага вперед. Нос за мной. Еще полшажка – другой ногой. Нос не отстает. Затем я делаю медленный, очень медленный полный шаг. За ним еще один.
Не шевелюсь. Нос отклеился. Она стоит и на меня смотрит. Может, ей никогда не приходилось ничего подобного нюхать, и она не поняла, что нужно делать.
Я тихонько ушел.
8
Была и еще одна немецкая овчарка. Стояло жаркое лето, и она ВЫНЕСЛАСЬ со двора и ПРЫГНУЛА в воздух. Зубы ее щелкнули, едва не прокусив мне кадык.
– О БОЖЕ! – заверещал я, – ОХ ГОСПОДИ БОЖЕ МОЙ! УБИВАЮТ! УБИВАЮТ! ПОМОГИТЕ! УБИВАЮТ!
Тварь развернулась и прыгнула снова. Я хорошенько впаял ей по морде мешком для почты прямо в воздухе, письма и журналы разлетелись. Тварь готовилась к прыжку еще раз, когда вышли двое парней, хозяева, и оттащили ее. Пока она смотрела на меня и рычала, я нагнулся и собрал письма и журналы, которые следовало вновь разложить по порядку на крылечке соседнего дома.
– Вы, суки, ополоумели, – сказал я парням. – Это убийца, а не собака. Или избавьтесь от нее, или на улицу не пускайте!
Я бы полез бить им морду, но между ними рычала и кидалась на меня эта собака. Я отошел к соседнему крыльцу и переложил почту, ползая на четвереньках.
Как обычно, времени на обед не осталось, но я все равно на 40 минут опоздал в сортировку.
Булыжник посмотрел на часы.
– Ты на 40 минут опоздал.
– А ты вообще не приходил, – ответил ему я.