Ведь это именно Сэмми весь последний год молол языком и нес дичь, приукрашивая не только своей матушке, но и всем, кому охота было его слушать, лакейскую природу своего положения в «Эмпайр Новелтис». Сэмми ненадолго смутился — но не столько оттого, что был пойман за язык и вынужден признаться в своем низком статусе кузену, сколько от получения очевидного доказательства изъяна всевидящей материнской лупы. Затем он задумался, а так ли его матушка, далекая от неспособности распознать пустую похвальбу, на самом деле рассчитывала на его в высшей степени преувеличенное влияние на Шелдона Анаполя, владельца «Эмпайр Новелтис». Если ему, Сэмми, требуется подтвердить притворство, которому он посвятил столько усилий по развешиванию лапши на уши, значит, завтра вечером он должен прийти домой с работы, держа в своих коротких пальцах жалкого учетчика работу для Йозефа Кавалера.

— Ладно, я попытаюсь, — сказал Сэмми и в этот самый миг ощутил первую искорку, палец возможности, щекочущий его вдоль позвоночника. После этого оба очень долго молчали. Теперь уже Сэмми ясно чувствовал, что Йозеф по-прежнему не спит. Он почти слышал, как в этого парня просачивается капиллярная струйка сомнения, отягощая его и еще плотнее притягивая к кровати. Сэмми ощутил жалость к кузену.

— Можно тебя кое о чем спросить? — сказал он.

— О чем?

— Что там были за газеты?

— Нью-йоркские газеты. Я купил их на главном кольце «грейхаундов».

— Сколько всего?

Тут Сэмми впервые заметил, как Йозеф Кавалер вздрогнул.

— Одиннадцать.

Сэмми быстро посчитал на пальцах. Было всего восемь городских ежедневников. Десять, если считать «Игл» и «Хоум ньюс».

— Одной не хватает.

— Не хватает?

— «Таймс», «Геральд трибьюн»… — Сэмми загнул два пальца, — «Уорлд телеграф», «Джорнал Американ», «Сан». — В ход пошла другая рука. — «Ньюс», «Пост». Гм, «Уолл-стрит джорнал». Бруклинская «Игл». И «Хоум ньюс» в Бронксе. — Он уронил ладони на матрац. — Какая одиннадцатая?