– Представь себе, – в ответ улыбнулся Костя, а Настя заметила, что он переусердствовал с отбеливанием зубов. – В рекламе снимался для итальянцев, – он почувствовал ее взгляд. – То ли жвачка, то ли зубная паста… Забыл.

Костя запоминал только людей. Он мог думать час, что случилось позавчера, но узнавал лицо, мелькнувшее в толпе десять лет назад. “Я его видел… В Салерно, помнишь, на пляже лежал, под красным зонтиком…” – говорил он. Конечно, Настя не помнила. Она и ту неделю в Салерно почти забыла.

– Ну, то есть ты в порядке? – уточнила Анастасия.

– Я сейчас умопомрачительно богат. Но это ненадолго.

А ведь это было хорошее лето, тогда в Салерно… Счастливое лето.

У Насти голова кружилась от Италии. Страна влюбилась в нее – ухаживала, одаривала.

Аверьянова переживала увольнение – мучительное потому, что уволилась сама, потеряв нить, разочаровавшись. Смысл только что лежал на столе, но отвернулась на миг – и уже нет его. Смахнула, унесли, растворился.

Патронесса Насти, жизнерадостная дама, прислала ей билет и приглашение в Сицилию. Название провинции звучало тогда для Аверьяновой как Альфа Центавра, Тридесятое Королевство, Ка Пекс.

И она улетела, и увидела из окна белой виллы, как цветет померанец, и едва заметно покачивается прозрачное море, и будто вздыхают листья пальмы.

Неделю она ступала осторожно, ощущая прикосновение к земле пальцев ног, подушечек, пятки… – будто не решалась потревожить это счастье, окутавшее ее пахнущим мандаринами воздухом.

А потом вдруг оказалось, что она уже всех здесь знает. Здесь правило дружелюбие маленькой русской курортной колонии – ее все приглашали то туда, то сюда: на ужин, на острова, в Неполь, в Геную…