“Он тупой?” – думала Настя, не в силах оторвать глаз от странного мечтателя.

Вместо ответа она скинула с плеч полотенце и окунулась в море.

Анастасия Аверьянова всегда во всем искала пользу, смысл, практическую выгоду.

Стяжательницей она не была, просто ей казалось неразумным поддаваться чувствам, надеяться на авось.

– Я влюбилась в дерево, – сказала она, натерев нос маслом. – Было одно дерево, на холме, и холм нависает над морем. Дерево огромное, два ствола, а кожура… в смысле, кора у него такая толстая, что в складки можно палец засунуть. И вот там есть такой пятачок в тени, как раз между стволами, а они еще изогнутые, как гамаки, где можно лечь, и рядом какие-то ромашки… И ты смотришь на море… Я как будто нашла кого-то близкого, любимого. Я ходила к этому дереву, скучала по нему.

Константин взглянул на нее с интересом. Ей было двадцать шесть, ему – двадцать один.

Он протянул руку и погладил ее по спине. Спина отозвалась мурашками. Костя гладил ее с четверть часа, пока Настя не обмякла.

Потом он перевернулся на живот – и она увидела полосу белой кожи под шортами.

В жизни Аверьяновой было не так уж много крепкого, как алмаз, счастья. Радость выстраданной победы делает человека счастливым, но отчего-то этот морок быстро рассеивается. А вот такое никчемное счастье, не награда, а просто так, запоминается надолго.

Уже в Москве, пятнадцать лет спустя, Анастасия смотрела на Костю и, как тогда, жалела о том, чего не успела пережить. Но если в Салерно разочарование превратилось в злость, в клятвы, то сейчас уже случились пробы и ошибки, и правда оказалась в том, что путешествие по жизни автостопом было не для нее.

Десять лет назад, в Париже, Костя напугал ее.