Мирабель рассказывает ей о таинственной присылке перчаток, по ошибке допуская Лизу в свой внутренний круг (состоящий из одного человека). Маска заинтересованности не спадает с Лизы, но на душе делается муторно, поскольку эта история произошла не с ней. Лиза в состоянии думать лишь о том, что тропка этого мужчины пролегла в стороне от ее орбиты. И потому она оделяет Мирабель настолько потусторонними советами, что та просто не силах их воспринять. Советы варьируют от игры в неприступность до проверки его кредитной истории и возвращения пакета невскрытым. Тема так возбуждает Лизу, что она забывает обо всех своих осторожных позах и выбалтывает свое тайное тайных и темное темных:

— Когда мужчина начинает за мной ухаживать — я точно знаю, чего он хочет. Он хочет меня выебать.

Спина Мирабель напрягается, а ее ноги рефлекторно сжимаются, заставляя Тома попросить счет.

— И если он мне нравится, я с ним ебусь напропалую, пока он не пристрастится. Потом я его обламываю. И тут он мой.

Это предел Лизиной жизненной философии во всей ее глубине и ширине. У Мирабель кофе застревает в горле, она впивается в Лизу таким взглядом, словно рассматривает впервые полученные снимки внеземной формы жизни. Потом уводит разговор в сторону — следует несколько реплик на другие темы, обеспечивающие Лизе мягкую посадку на планету Земля, и они, наконец, пополам платят за обед.

Призвав на помощь весь свой ум и интуицию, которыми не обижена, Лиза сосредоточила свой циклопий взор на мыльной опере площадью в четыре квартала — на Беверли-Хиллз — и отгородилась от собственной жизни. Устремленный вовне ум Мирабель собирает информацию — эта информация до сих пор отрывочна, и, чтобы отстояться, ей, наверное, потребуется несколько лет. Но Мирабель всегда чувствовала, что ее лучшее десятилетие наступит после тридцати, а поскольку ей пока все еще за двадцать — торопиться некуда.