— Бренда обернулась и сказала с улыбкой:

— Ты заметил, да? А старуха Симп ничего не замечает.

— Так почему же?

— Я выхожу к сетке, когда уверена, что она не сможет отбить мой удар. А так — боюсь.

— Почему?

— Из-за носа.

— Из-за чего?!

— Из-за носа. Я же его укоротила.

— Что?!

— Мне исправляли форму носа.

— С ним что-то было не в порядке?

— Он был с горбинкой.

— Большая горбинка?

— Нет, — ответила Бренда. — Нос был симпатичный. Но сейчас я еще красивее. Осенью и брату нос поправят.

— Он тоже хочет стать красивее?

Ничего не ответив, Бренда опять ушла вперед.

— Извини, я не хотел острить. Мне просто интересно — зачем ему это?

— Он хочет... Если, конечно, не вздумает стать учителем физкультуры... Но это вряд ли... — сказала она. — Понимаешь, мы все пошли в отца.

— Он тоже укорачивал себе нос?

— Ну почему ты такой вредный?

— Я не вредный... Извини, пожалуйста. — Свой следующий вопрос я задал исключительно из стремления выглядеть заинтересованным, надеясь тем самым восстановить утраченный облик благовоспитанного человека; увы, вопрос прозвучал не совсем так, как я ожидал — слишком громко: — А сколько это стоит?

Бренда помолчала, но потом все же ответила:

— Тысячу долларов. Если, конечно, идти не к мяснику.

— Дай-ка взгляну, стоила ли операция таких денег.

Она снова обернулась, положила ракетку на садовую скамейку и спросила:

— Если я разрешу тебе поцеловать меня, ты перестанешь вредничать?

Нам предстояло сделать навстречу друг другу два бесконечных шага. Мы чувствовали себя очень неловко, но все же поддались порыву и поцеловались. Бренда обняла меня за шею, я притянул ее к себе — быть может, слишком резко — руки мои скользнули за спину Бренды, сомкнулись на лопатках и, клянусь, под влажной тенниской я ощутил слабое трепетание — словно нечто в ней пульсировало с такой силой, что пульсация эта прорывалась даже сквозь ткань.