На следующий день мне вновь довелось подержать очки Бренды — на сей раз не в качестве слуги на пару минут, но званого гостя. А может, меня принимали и за того, и за другого — в любом случае, прогресс был налицо. Бренда была одета в черный купальник и разгуливала босиком, выделяясь среди других дам с их кубинскими каблуками, корсетами, перстнями размером с кулак и соломенными шляпами, напоминавшими огромные блюда из-под пиццы (шляпы эти были куплены, как я услышал от одной загорелой дамы со скрипучим голосом, «у симпатичной черномазой торговки во время стоянки яхты в Барбадосе»).

Бренда среди этой расфуфыренной толпы была элегантно проста, словно воплощенная мечта мореплавателя о полинезийской красавице — если, конечно, можно вообразить себе островитянку в солнечных очках и с фамилией Патимкин. Вынырнув из бассейна, она ухватилась за бортик, подтянулась, расплескав вдоль борта небольшую лужицу,, и вцепилась в мой лодыжки мокрыми руками.

— Лезь ко мне, — сказала она, щурясь из воды. — Поиграем.

— А очки?

— Да разбей ты их к черту! Ненавижу эти очки!

— Может, тебе стоит тогда глаза поправить!

— Опять ты начинаешь?!

— Извини, — сказал я. — Сейчас, только передам их Дорис.

Дорис к середине лета уже добралась до эпизода, когда князь Андрей уходит от жены, и теперь сидела с томиком Толстого, поджариваясь на солнце — опечаленная, как выяснилось, не горькой участью бедной княжны Лизы, а из-за начавшей облезать кожи на плечах.