Шимшон решил немедленно погрузиться в работу, не тратя больше ни секунды. Великий праздник сегодня, это правда, но праздновать — это работать, а не предаваться безделию. До того времени, когда предстоит выйти из дому, чтобы поглазеть на приземление парашютистов, на Гидеона, который, может, и вправду окажется среди десантников, а не заболеет в последнюю секунду, — все еще остаются у Шимшона несколько рабочих часов. Человеку в возрасте семидесяти пяти лет непозволительно транжирить время, особенно если предстоит ему доверить бумаге так много — до боли много! — из пережитого. Работы — невпроворот.

Имя Шимшона Шейнбойма не нуждалось в разных почетных титулах — Рабочее Движение Эрец Исраэль умеет воздать должное отцам-основателям. Вот уже десятки лет имя Шимшона Шейнбойма окружено ореолом, сиянье которого — отнюдь не мимолетное явление. И уже десятки лет ведет он войну, физическую и духовную, во имя идеалов своей юности. Разочарования и поражения не сломили его веры и не согнули ее, разве что обогатили душу ноткой мудрой грусти: чем лучше понимал он слабости и идеологические отклонения ближнего, тем непримиримей был он к собственным слабостям, обуздывая их железной волей. Он жил согласно своим принципам, прям, как аршин, подчиняясь безжалостной внутренней дисциплине, но не без некоей скрытой радости, бурлившей в нем.

Сегодня, между шестью и семью утра в День Независимости, Шимшон Шейнбойм — отец, который пока еще не потерял сына. Он весь его облик как нельзя более подходит для того, чтобы нести нимб мученика. Изборожденное морщинами, тяжелое, умное лицо человека, который все видит, но не обо всем скажет. Голубые глаза глядят с иронической грустью.

Он сидел за письменным столом, спина распрямлена, голова склонена над бумагами. Локти расслаблены. Стол был из простого дерева, как и остальная мебель в комнате, — только самое необходимое и без всяких украшений: келья монаха-аскета, а не жилье в кибуце с крепким хозяйством.