Собрав во второй мешок остатки улова, мы двинулись к бане.

— А знаешь, в чем-то дядя Юра прав. — Игорь прислонил к крыльцу наши удилища. — Когда я насаживаю червя и закидываю удочку, мне вспоминается предвыборная кампания.

— Забыл наш уговор? — напомнил я.

— Извини, машинально.

Юрий Николаевич встретил нас на взгорье, отобрал мешок с рыбой и повел домой, как он пояснил, короткой дорогой. Передвигался он, несмотря на свои годы, так ходко, что мы едва за ним успевали. Мы перепрыгивали через рытвины, старые пеньки, полусгнившие, обросшие мохом стволы деревьев. «Уж лучше бы пошли в обход», — ворчал Игорь.

Впереди показались темные бревенчатые избы. Я насчитал четырнадцать.

— Вон моя обитель. — Морозов показал на второй от края дом. — Приют убогого чухонца.

— Наконец-то, — облегченно проговорил Игорь. — Теперь я понял, мы обычно подходили со стороны леса.

— Там еще сыровато. Пройдем задами, это ближе.

— Народу в деревне много осталось? — спросил я.

— Кроме меня, еще в двух домах, вон дым из труб идет. Разбежался народ. Даже летом не приезжают. Грунтовка разбита, вести сюда нормальную дорогу никто не хочет. Вот и получается: людей нет, потому что не проедешь, а дороги нет, потому что нет людей. Заколдованный круг.

Мы перемахнули через невысокую изгородь и, обогнув темный сарай, оказались у бревенчатого, в четыре окна дома с широкой верандой. У крыльца рядом с поленницей стоял старенький велосипед. От пристройки за домом доносилось глухое стрекотание мотора.

— Не слышу петуха. У тебя же вроде и куры были, дядя Юр? — сказал Игорь.

— Морока большая держать их. Если потребуется, пару яиц всегда обменяю у соседей на овощи. Натуральный обмен: они мне — яички, лепешки из бездрожжевого теста, я им — овощи. Теплицу сделал, вон, за домом. — Он показал пальцем в сторону сада. — Рассада уже готова.